Услышит и мелет языком.
Соседка, рассказывая о братьях Коньковых, беспрестанно перескакивала на то, что за стенкой у нее теперь кто-то шумит, словно кирпичи разбирают.
— Нет-нет, а потом как начнет шуровать, инда страх берет. И так почти что с неделю. Неужто печку взялся ломать?
— Где же он ходит-то? — вспомнил я про заросший двор.
— А! — махнула та рукой. — Ему же этот закон не писан… Проломил дыру в заборе и лазит через мой огород. И это еще не всё… — Женщина приблизила ко мне лицо и продолжила: — До сих пор не могу понять, кто же из них на самом деле сидит. Сначала будто бы Пашка сидел, а теперь даже и сказать не могу.
Старуха глубокомысленно замолчала, прижав ладонь ко рту.
— Через забор, значит, прыгает, — рассуждал я, уточняя информацию.
— В дыру лазит, — поправила женщина. — Я уж отступилась, не стала заделывать: стукнет по голове полешком — и поминай как звали. Он же больной, а с больного какой у нас спрос. Подержут да выпустят.
— А что у него за болезнь?
Старуха замялась. Точного названия она не помнила. Знала одно, что Гошку держали на «вытяжке» не особо долго: подержут «маненько» — и опять выпустят.
— То ли крыша у него поехала, — напрягала она мозг. — А может, он ссался у них, но точно помню, что в армию он не ходил.
— Значит, не опасен, раз выпускают, — предположил я.
— Какой там! — Лидия Алексеевна взвизгнула. — А забор! А за стеной шурудит! Кирпичами! У нас же дом-то единый! Через стенку живем!.. Не знаю, не знаю, но я бы, например, задумалась — для чего кирпичи-то ломать?!
Поговорив еще минут десять, я с трудом распрощался с ней. Лидия Алексеевна взяла с меня слово, что милиция непременно задумается над поведением близнеца.
Визит по старому месту жительства не радовал, поскольку психически больной обострял проблему. События последних дней, включая стрельбу, — все это могло быть делом рук Гоши, с которого как с гуся вода. Отлежит свое в стационаре и снова выйдет.
На остановке я вошел в троллейбус и отправился в РУВД, собираясь поделиться информацией с Вяловым и Блоцким. Скорее всего, они не знали про братца-кролика. Кроме того, хотелось увидеть Петра и заглянуть тому в похмельные очи. Как ни крути, Петька был моим другом, и если бы он спился, то это было бы печально.
Глава 11
С приближением лета в следственном изоляторе сделалось душно. Как результат, у некоторых из подследственных поехала крыша. Они, эти некоторые, ухватились вдруг за администрацию, приводя в уныние своими замашками. Одному, например, казалось, что вот-вот наступит конец света, в связи с чем следовало заказать молебен. Другой решил, что в камере, где он сидит, зреет заговор против правительства.
В оперативной службе СИЗО чутко реагировали на все эти слухи. Записавшихся на прием к начальству терпеливо слушали. Один такой, Коньков его фамилия, попал на прием к оперативнику Сковородкину и понес ахинею. Что характерно, подследственный — он числился теперь за областным судом — наверняка верил в то, о чем говорил. Лежа на тюремной «шконке», он вдруг решил, что зреет заговор, направленный на свержение власти в следственном изоляторе.
— Гражданин капитан, посудите сами, — говорил Коньков, — для чего мне косить? Для чего мне это надо, если меня даже возили в Казань, и там подтвердили, что я здоров. Короче, с психикой у меня все в норме: я здоров как бык. И сплю нормально. Но только вы никому не рассказывайте — я всё это слышал, когда проснулся.
Оперативник изобразил на лице заинтересованность. Однако Паша Коньков молчал.
— Ну и, — подтолкнул его к разговору Сковородкин.
— Сидят в углу трое, — продолжил Коньков и вновь замолчал.
— Сидят? В котором часу?
Коньков пожал плечами. Будь у него часы, Паша запомнил бы время, но часов у него быть не могло. Впрочем, времени было часа два ночи. А может, и три.
— Власть будет поделена между заговорщиками, — продолжал Паша. — Они будут здесь жить очень долго. Практически вечно, потому что в их руках окажутся заложники — представляете? Они говорят, что не пойдут на переговоры. Они им не нужны. А заложники в их руках будут выступать гарантом стабильности.
Подобрав губы, капитан качнул головой.
— Так что имейте в виду, — наставлял капитана Коньков. — И пошлите мне агента для связи с вами.
— Кого? — удивился оперативник. Он не верил своим ушам.
— Связника. Я ему стану передавать сведения закрытого характера. Что увижу, все ему расскажу, а он передаст потом вам, чтобы меня не дергать из камеры.
Подследственный либо действительно был не в ладах с головой, либо решил, что в следственном изоляторе можно дурачить кого угодно, в том числе оперативника Сковородкина. Капитан потянулся за сигаретами, вынул одну и торопливо прикурил от газовой зажигалки.
— У нас совсем мало времени, — продолжил подследственный. — Решать надо прямо сейчас, пока не поздно.
— Да-да, конечно…
Капитан закашлялся.
— Могу я надеяться? — наседал Коньков.
— Что? Надеяться? Ах, да, конечно… Это же нам как два пальца. Ждите…
Капитан вновь затянулся сигаретным дымом. Казалось, еще минута, и он сам поверит в чужие бредни. Это же надо придумать — заговор с целью захвата учреждения на всю оставшуюся жизнь! С созданием собственной системы управления и даже налоговой базой. Впрочем, от беспрестанного сидения в духоте и не такое может присниться.
— Тогда я пошел, — решил Коньков. Он поднялся со стула и направился к двери.
Капитан во все глаза наблюдал за ним.
— А вы проследите, нет ли за мной хвоста. Могу я надеяться на органы?
— Можете, — обещал капитан, вжимая до отказа электрическую кнопку сбоку стола. И в ту же секунду в кабинет вошли два сержанта в пятнистой форме.
— Отведите на прежнее место. Он нам еще пригодиться.
Коньков улыбался.
Едва арестованного увели, Сковородкин позвонил в медсанчасть и стал говорить с главным врачом об услышанном.
— Так и сказал, что заговор. Будут, говорит, жить вечно?
— Можно подумать, что это признаки шизофрении, — произнес доктор. — И если бы не заключение уважаемых коллег, я бы в это поверил.
— Наше дело простое — держать и не пущать, — усмехнулся в трубку Сковородкин.
— Вот именно, — согласился с ним доктор.
Он был прав. Экспертизу Паша прошел, признан психически здоровым, остальное никого не колышет.
— Действительно, бредни. Стандартный «наезд» на администрацию, — бубнил Сковородкин. — Они там ржут сейчас в камере — для них же это кино.
Возможно, в камере действительно стоял бы хохот, если бы Паша пришел и стал рассказывать про то, как у «кума» от услышанного полезли на лоб глаза, когда тот услышал
